Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

(no subject)

"Часто приходит в голову: все ничего, все еще просто и не страшно сравнительно, пока жив Лев Николаевич Толстой... Пока Толстой жив, идет по борозде за плугом, за своей белой лошадкой, - еще росисто утро, свежо, нестрашно, упыри дремлют, и - слава богу. Толстой идет - ведь это солнце идет. А если закатится солнце, умрет Толстой, уйдет последний гений, - что тогда?" Блок писал в 1908 году.Вроде и пафосно и безвкусно, а оказалось - правда. Какое-то такое сейчас ощущение. Вроде все понятно, естественно, ожидаемо, а все равно страшно.

(no subject)

"Все стихи я делю на разрешенные и написанные без разрешения." А интересно, какую инстанцию он на самом деле имел в виду? Не советскую же власть в самом деле... Или это просто такой лозунг удобный для цитат и эпиграфов? Типа "газета не толко коллективный агитатор, но и..."

(no subject)

А Лосевскую биографию Бродского в ЖЗЛе читать не надо. Она получилась скучной, неловкой и какой-то вымучено-вынужденной.

Вообще все это очень странно: Лосев человек умный, талантливый, и со вкусом у него вроде все в порядке, другое дело, что во всем, что касается Бродского, ему как-то всегда отказывало чувство юмора: " О гениальности", "Родина Бродского", "Образованность Бродского", "Бродский как еврей" - такие вот у этой книжки подглавки.

Лосев отлично понимает, что настоящую биографию Бродского писать невозможно, по крайней мере, пока живо большинство действующих лиц и очевидцев, а писать беллетризированные воспоминания про то, как они с "Оськой", ему явно претит, все-таки он не бобышев-найман-рейн. Поэтому он выбирает для себя роль скромного комментатора, но и в этой роли чувствует себя неловко, и уже в эпиграфе выставляет Бродское высказывание о том, как маленькое, комментирует большое, как бы заранее извиняясь и указывая свою место, чтобы никто, не дай Бог, ничего не подумал.

Комментатор он и вправду средний - унылый, сухой и очень банальный. Такое впечатление, что вся эта книжка написана для американских студентов, с постоянным как бы переводом всем известных русских и советских реалий. Кому она еще могла бы быть адресована - непонятно, разве что современному российскому старшему школьнику, но не ясно зачем бы этот гипотетический школьник стал ее читать.

Откуда вообще это желание у одного из самых сильных и оригинальных поэтов своего поколения выступать Бродом при Бродском - совершенно не понятно. Уж кто-кто, а Бродский в Броде совершенно не нуждается.

Вообще все это довольно интересно - Бродский когда-то уговорил довольно уже зрелого Лосева впервые напечататься. То есть, в известном смысле, именно ему мы обязаны появлением поэта Лосева. А вот какова его роль в том, чем Лосев, как поэт не стал, знает только сам Лосев. И пишет биографию Бродского. Возможно, хочет себе этим что-то объяснить про себя. Но читателям от этого не горячо-не холодно.

ЗЫ Вот здесь olshansky про эту книжку написал. По сути, примерно тоже самое, только вот сочувственно цитировать шишовское пубертатное хамство совершенно не обязательно.

(no subject)

Пытаюсь читать "День Опричника". По-моему такая книжка уже была. "Кысь" называлась. Все никак не найду 3 основных отличия.

(no subject)

Четвертая машинопись "Ракового Корпуса", попавшая к семнадцатилетнему мне, заканчивалась такими словами:"Злой человек насыпал макаке резусу пепла в глаза. Просто так." А я несколько дней потом повторял про себя как мантру какую-то: "просто так - как же так - просто так".

Я думаю что ни одна книга на свете так не повлияла на мою картину мира. Наверное, момент был правильный. Как именно повлияла, в чем, чем, я на самом деле не могу сказать. Я даже практически не помню ничего из этого романа. Помню, что фамилия главного героя была Костоглотов. Почему такая кошмарная фамилия - черт его знает. И еще вот этот дурацкий макака резус застрял в голове на всю жизнь. Что-то такое для меня было очень важное в том что пепел в глаза.

Потом через много лет я открыл на последней странице настоящее, не то книжное тамиздатское, не то уже новомировское издание и увидел, что этих слов там в конце нет. Там были какие-то другие слова, кажется, про сапоги Костоглотова. Я уже знал тогда, что роман существовал в двух редакциях - одной облегченной, для цензуры, и другой - настоящей, правильной.И видимо мне довелось прочесть облегченную. И я подумал, что правильно наверное, на фига этот макака резус, тоже мне белый-бим-черное-ухо. Но роман перечитывать не стал. И никогда ни за что не перечитаю. И не из-за макаки резуса. А просто потому, что есть такие книги, которые очень важно бывает несколько раз перечитать в разные периоды жизни, а есть такие, которые очень важно как раз не перечитать. Ну вот...

Интересно, что "В Круге Первом" тоже существовал в двух редакциях. В первой, для "Нового Мира", герой пытается предупредить семейного доктора о готовящемся аресте, а во второй, правильной - американское посольство о том, что советы украли секрет атомной бомбы. Какая версия убедительней, да и просто человечней?

А вообще-то я думаю, что если бы в свое время у советской власти хватило бы смелости опубликовать эти два безобидных вобщем-то, и очень-очень по-хорошему советских романа. все в нашей нынешней жизни было бы совсем по-другому...

ДВЕ КНИЖКИ

Филлипс, Прага

Довольно слабенькая, но удивительно обаятельная книжка. С одной стороны, в ней вроде бы все вопиет об ученичестве. Она населена неаккуратно выструганными из чужих литературных заготовок буратинными героями, которые то едва шевелят недоразвитыми конечностями, а то вдруг, впадая в какую-то мультипликационную ажитацию, начинают со страшной скоростью перемещаться среди плохо сколоченных декораций. Да и сама конструкция романа, какая-то нелепая, несоразмерная, явно составленная из отдельных плохо стыкующихся кусков.

А с другой стороны, книжка покоряет удивительной, совершенно неанглоязычной задушевностью. Она, эта книжка, получилась, какой-то сугубо поколенческой что ли, и кажется, успехом пользуется по преимущество среди тех, кому в 90-м было примерно столько же лет, сколько ее героям. Поразительно, как вообще молодому американцу, могло прийти в голову написать роман о том, что самое главное, самое настоящее происходит не здесь, не сейчас, не с нами, не в Будапеште, а в Праге, не в 90-м, а в 30-м. Есть ли тема более чуждая для американского сознания, чем тема тотальной ностальгии? Этот дух времени, это общее для моих сверстников ощущение, точнее всего передается названием очень старого и не самого сильного Кундеровского текста: "Life Is Elsewhere" (Жизнь не здесь). Именно из чешского эмигранта, а вовсе не из аргентинского, как считает paslen,и растут несколько деревянные ноги этого романа, в чем автор кстати не раз признавался. Ну и еще одним прямым предшественником "Праги" служит, конечно, никем не упомянутый Дарелл с его "Александрийским Квартетом".

Это такая странная жизнь в каком-то-где-то-еще месте,похожая на сон, в котором все возможно и все не на самом деле. Не в такое ли "где-то-еще" место превратилось на короткое время и наше Отечество? Впрочем, я сам тогда был совершенно не там...

Уэльбек, Возможность Острова.

"Сексуальная жизнь мужчины делится на два этапа: на первом этапе он эякулирует слишком быстро, на втором у него не стоит вообще." Ну по-моему процитировав, можно больше про книжку ничего не писать. Здесь, в этой фразе, сосредоточенно примерно все, за что я терпеть не могу еврейские анекдоты: и дешевая претензия на житейскую и мудрость в сочетании с фальшивой самоиронией, и неудержимое стремлении понравиться в сочетании с катастрофической неуверенностью к себе. Короче, не знаю, чего это я вдруг привязался к еврейским анекдотам, но Уэльбек все этим точно переполнен.

Причем если в "Элементарных Частицах" это все как-то компенсировалось некоторым нахальным напором, а в "Платформе" удачным найденным сочетанием порнографии с клубом кинопутешествий ( я когда-то про это писал), в последнем его романе посто не за что зацепиться... Одно механическое почти буквальное повторении вздорной фантастической сюжетной линии из "частиц" и зубодробительно-скучные порнографические сцены.

Вообще, автор "Острова" вызывает какую-то брезгливую жалость, и не потому что стареет и ему плохо дают (кто не , тот вряд ли стал бы читать), а своим бесконечными потугами чему-то соответствовать.

Почему-то мне эта книжка ужасно напомнила последние тексты Пелевина. Может просто по дурацкой ассоциации: "тайновидец плоти"-"тайновидец духа", так кажется было у Мережковского сто лет назад, и вот поди ж ты, никакой тайны ни там ни там, ни хрена не видно, темно как в жопе. Точнее так: кругом полная жопа - ни хрена не видно. И единственное, что продолжает иметь значение - это социальный статус, а поддерживать его приходится нехитрыми кавээнными каламбурчиками с потугами на метафизическую иронию: "солидный Господь для солидных господ" (Пелевин), "с Христом ты живешь на все сто" (Уэльбек).

Я сейчас скажу одну очень страшную вещь: я верю в воспитательную роль литературы. Честное слово. Так вот, не то чтобы я знал как надо, боже упаси, но вот Пелевин с Уэльбеком - это как не надо. То есть если, предположим, у вас есть невзрослый сын, то надо дать ему прочитать про шлем и даниэля 24 и сказать "Вот что мальчик с тобой случится, когда вырастишь, если ты не..."

А что, может и подействует...

Еще раз про Живаго

Прочитал уже несколько высказываний одного примерно содержания: "Почитал Доктора Живаго - мутотень страшная" и захотелось договорить то, что вот тут не получилось сформулировать.

Как правило наиболее полно выразить самого себя в художественном тексте получается только у очень скверных писателей, у которых примитивность, наглость, самоуверенность и самовлюбленность являются с одной стороны определяющими личностными качествами, а с другой, главными выразительными средствами. Когда-то давно я попробовал читать Маринину и уже через пят минут чтения у меня возникло кошмарное ощущение, что эта ужасная тетка с комфортом расселась у меня на кухне с сигаретой и чашкой кофе и со вкусом и значительностью дает мне советы по организации моего домашнего быта, личной жизни и половой гигиены. Я редко испытывал подобное отвращение к печатному слову, и до сих абсолютно убежден, что марининские тексты содержат в себе всю Маринину до последней ее блядской черточки.

В то же время, чем сложнее автор, тем невыполнимее кажется задача, создать тождественный самому себе художественный текст. Впрочем, не думаю, что кто-нибудь на самом деле такую задачу перед собой всерьез когда-нибудь ставил. Тем удивительнее эффект "Доктора Живаго", по прочтении которого у меня осталось странное ощущении, что этот роман и есть сам Пастернак. Причем можно как угодно относиться к этому человеку, но нужно не иметь никакого чувства соразмерности, чтобы не ощущать его реального масштаба. И возможно так получилось во многом именно потому, что с точки зрения "нормальной" литературы эта книга совершенно ужасна.

И еще одно ощущение, ощущение человека, знающего, что в конечном итоге он спрятан в руке Бога, как маленький камешек у ребенка в теплой варежке. Мне самому, к сожалению, оно не дано. но я знаю, что оно существует, должно существовать, и очень плохой роман Пастернака "Доктор Живаго", пожалуй одно из самых веских тому доказательств.

Примерно так.

(no subject)

В связи с экранизацикй заговорили про "Доктора Живаго". А я эту книжку прочитал месяц назад. То есть, я ее конечно, лет в 16 читал, дали на пару ночей третью копию, положено было восторгаться, я и пробовал, но вместо этого остался в недоумении, и, что интересно, кроме этого недоумения ничего не запомнил. Странно, у меня, вообще-то, хорошая память на то, что я в детстве читал, и на дрянь и на хорошее, а тут - чистый лист. Мне тогда хорошие люди объяснили, что это роман про это, как революция уничтожила русскую интеллигенцию, ну я как-то на этом и успокоился.

Интересно, что это ощущение чистого листа, оно какое-то общее . Вот тут, например. Да с кем не заговори... Все читали, никто ничего не помнит... С чего бы такое?

Забавная вещь. "Доктор Живаго" - самая известная русская книга двадцатого века. Благодаря американской экранизации - любимого фильма Председателя Верховного Суда - где несчастного Юрия Андреевича изображает Омар Шариф с балалайкой - даже более известная, чем "Архипелаг Гулаг". Однако эта книга не оставила в русской культуре совершенно никакого следа. Ее там как бы нет. Нет, конечно, есть стихи, их помнят, любят, вспоминают, но именно как стихи Пастернака, а вот романа в культуре именно что нет. Он как-то не создал вокруг себя никакого контекста.В современной русской литературе есть кажется единственный писатель на которого роман оказал какое-то влияние, и зовут этого писателя Collapse )