November 2nd, 2008

(no subject)

В очень ранней юности был у меня приятель - гениальный гитарист. Вернее, мы все его считали гениальным гитаристом, а каким он был гитаристом на самом деле - Бог весть. Был он высок, невероятно худ, и в свои 19 лет наполовину лыс, хотя и с грязными космами до самого пояса. Он был почти слеп - зрение ниже шести процентов, вместо глаз узенькие косые щелки. Зато, он умел разинув гигантскую пасть со страшными акульими зубами, влить в нее одновременно две полные бутылки портвейна за одну минуту. Вообще страдал тяжелейшим алкоголизмом и в пьяном виде бывал либо буен, либо слезлив. А трезвым его никто никогда и не видал. Еще он умел играть на гитаре очень странную и красивую музыку с птичьим названием фламенго. Ну то есть наверное он называл ее правильно, но мне так слышалось, а как она называлась на самом деле, я узнал лет наверное через десять, а то и больше.

На свете у этого человека была одна привязанность, вернее даже не привязанность, а настоящая страсть: он любил президента Картера. Любил неприлично, самозабвенно. Например, приходя к кому - нибудь на день рожденья, он всегда вызывался произнести первый тост. И неизменно провозглашал торжественную здравицу президенту-демократу. Именинники были как правило в курсе, и редко обижались. Иногда ему даже разрешалось произнести второй тост: за академика Сахарова. Его любовь к главному американскому либералу заходила довольно далеко. Его тогдашняя подружка рассказывала, как однажды, после бурного любовного акта, он вышел в соседнюю комнату, и долго оттуда не возвращался. В конце-концов она туда заглянула и увидела, как он голый стоит на коленях пред портретом Картера и тихо плачет. То ли благодарил, то ли молился, но был, вероятно, счастлив. Одновременно с бесславным окончанием картеровского президенства он эмигрировал в Америку. Мы провожали его туда, как покойника. И дело было не в железном занавесе, а в том, что все были уверены, что он там не выживет. Он и выглядел - краше в гроб кладут: слепой, бледный, пьяный, беспомощный...

Я разыскал его в Нью-Йорке через двенадцать лет и, увидав, на несколько минут лишился дара речи. Передо мной стоял огромный, широкоплечий, лысый как бильярдный шар, дядька, чем-то напоминающий вышибалу из дорогого манхэтэнского кабака. Я знал, что люди могут меняться, но так? Было в этой перемене, что-то противоестественное, что-то, даже ,как бы и неприличное. Он рассказал мне, как в первый же год в США, ему прооперировали глаза, и зрение полностью вернулось. Рассказал, как вылечился от алкоголизма. Рассказал, что у него черный пояс по каратэ. Рассказал про язык Кобол, на котором программирует. Достал из кармана брюк пистолет. Дал мне подержать. Здоровый такой. Тяжелый. Потом из пиджака вынул другой, маленький, дамский. Похвастался, что всегда держит их заряженными.

Разговаривали мы с ним недолго. Было как-то особенно и не о чем. Общих воспоминаний у нас осталось не много, а точек соприкосновения и того меньше. Я только-только приехал, и ничего в этой жизни не понимал. А он уже и позабыл другую. Та которой он жил уже много лет не отличалась особенными событиями. Днем служба, вечером спорт-зал. Нехватка денег и вечная боязнь лишиться работы: он был посредственным программистом. Воспоминание о поездке во Францию двухлетней давности. Беременная жена... Домашнее преподавание музыки, в качестве подработки. Иногда, вечерний аккомпанимент, на выступлениях какого-то брайтонского урода. Может даже и самого Вилли Токарева, я в них никогда не разбирался. Тоже для подработки. Такая вот жизнь. У кого-то, бывает, она складывается и поинтересней, но, в сущности, это случается не очень часто.

Но зато у этого человека была мечта. Пламенная, всепоглощающая, сладкая. Такая тихая и просветленная надежда, которая все оправдывает. Такая сильная мечта, такое столько раз представленное, выдуманное до каждой мельчайшей детальки, такое сладострастно ежечасно облизываемое ожидание, которое уже стало ценнее, главнее, настоящее этой дурацкой жизни. Он мечтал, он надеялся, он почти даже предвкушал, Collapse )

(no subject)

В очень ранней юности был у меня приятель - гениальный гитарист. Вернее, мы все его считали гениальным гитаристом, а каким он был гитаристом на самом деле - Бог весть. Был он высок, невероятно худ, и в свои 19 лет наполовину лыс, хотя и с грязными космами до самого пояса. Он был почти слеп - зрение ниже шести процентов, вместо глаз узенькие косые щелки. Зато, он умел разинув гигантскую пасть со страшными акульими зубами, влить в нее одновременно две полные бутылки портвейна за одну минуту. Вообще страдал тяжелейшим алкоголизмом и в пьяном виде бывал либо буен, либо слезлив. А трезвым его никто никогда и не видал. Еще он умел играть на гитаре очень странную и красивую музыку с птичьим названием фламенго. Ну то есть наверное он называл ее правильно, но мне так слышалось, а как она называлась на самом деле, я узнал лет наверное через десять, а то и больше.

На свете у этого человека была одна привязанность, вернее даже не привязанность, а настоящая страсть: он любил президента Картера. Любил неприлично, самозабвенно. Например, приходя к кому - нибудь на день рожденья, он всегда вызывался произнести первый тост. И неизменно провозглашал торжественную здравицу президенту-демократу. Именинники были как правило в курсе, и редко обижались. Иногда ему даже разрешалось произнести второй тост: за академика Сахарова. Его любовь к главному американскому либералу заходила довольно далеко. Его тогдашняя подружка рассказывала, как однажды, после бурного любовного акта, он вышел в соседнюю комнату, и долго оттуда не возвращался. В конце-концов она туда заглянула и увидела, как он голый стоит на коленях пред портретом Картера и тихо плачет. То ли благодарил, то ли молился, но был, вероятно, счастлив. Одновременно с бесславным окончанием картеровского президенства он эмигрировал в Америку. Мы провожали его туда, как покойника. И дело было не в железном занавесе, а в том, что все были уверены, что он там не выживет. Он и выглядел - краше в гроб кладут: слепой, бледный, пьяный, беспомощный...

Я разыскал его в Нью-Йорке через двенадцать лет и, увидав, на несколько минут лишился дара речи. Передо мной стоял огромный, широкоплечий, лысый как бильярдный шар, дядька, чем-то напоминающий вышибалу из дорогого манхэтэнского кабака. Я знал, что люди могут меняться, но так? Было в этой перемене, что-то противоестественное, что-то, даже ,как бы и неприличное. Он рассказал мне, как в первый же год в США, ему прооперировали глаза, и зрение полностью вернулось. Рассказал, как вылечился от алкоголизма. Рассказал, что у него черный пояс по каратэ. Рассказал про язык Кобол, на котором программирует. Достал из кармана брюк пистолет. Дал мне подержать. Здоровый такой. Тяжелый. Потом из пиджака вынул другой, маленький, дамский. Похвастался, что всегда держит их заряженными.

Разговаривали мы с ним недолго. Было как-то особенно и не о чем. Общих воспоминаний у нас осталось не много, а точек соприкосновения и того меньше. Я только-только приехал, и ничего в этой жизни не понимал. А он уже и позабыл другую. Та которой он жил уже много лет не отличалась особенными событиями. Днем служба, вечером спорт-зал. Нехватка денег и вечная боязнь лишиться работы: он был посредственным программистом. Воспоминание о поездке во Францию двухлетней давности. Беременная жена... Домашнее преподавание музыки, в качестве подработки. Иногда, вечерний аккомпанимент, на выступлениях какого-то брайтонского урода. Может даже и самого Вилли Токарева, я в них никогда не разбирался. Тоже для подработки. Такая вот жизнь. У кого-то, бывает, она складывается и поинтересней, но, в сущности, это случается не очень часто.

Но зато у этого человека была мечта. Пламенная, всепоглощающая, сладкая. Такая тихая и просветленная надежда, которая все оправдывает. Такая сильная мечта, такое столько раз представленное, выдуманное до каждой мельчайшей детальки, такое сладострастно ежечасно облизываемое ожидание, которое уже стало ценнее, главнее, настоящее этой дурацкой жизни. Он мечтал, он надеялся, он почти даже предвкушал, Collapse )