Boris L (borisl) wrote,
Boris L
borisl

Так удачно получилось, что мы с Сашей Ахатовым, два самых маленьких мальчика в нашем классе, жили в одном доме: я на пятом этаже, он на одиннадцатом. В то время в школе учеников очень любили выстраивать в одну линейку. Я вообще вспоминаю начальные классы, как череду бесконечных построений: какие-то октябрятские массовки, смотры строя и песни, просто уроки физкультуры — все по росту. По-моему, нас даже в столовую и на прогулку выстраивали по росту, и мы с Сашей всегда в самом конце, ниже всех девочек. А поскольку мы с ним были ну абсолютно одинаковые, учителя никак не могли определить, кого же из нас поставить последним. Нас все время ставили спинами друг к другу и сравнивали. Мы прижимались затылками и лопатками и замирали. Нам на самом деле очень нравилось так стоять. А учителя смотрели на нас с умилением и говорили: «Ну, надо же! Такие малюсенькие и совершенно одинаковые! Так просто не бывает!» А мы про себя гордились, что мы с ним такие феномены.

У Саши было маленькое хитрое личико, узенькие татарские глазки и подвижный, как будто все время принюхивающийся к чему-то носик. Когда мы встречались, мы бежали навстречу друг другу с громким тявканьем: «Ав! Ав! Ав!» до тех пор, пока мы не оказывались настолько близко, что соприкасались кончиками носов. Тогда мы начинали нежно ими тереться. При этом мы верещали, как хомячки: «уик-уик-уик...» Такой у нас с ним был приветственный ритуал. Это ужасно умиляло взрослых и, как ни странно, совсем не раздражало сверстников. Среди детей вообще всякие придуманные, не навязанные сверху взрослыми ритуалы пользуются большим авторитетом.

Я не думаю, чтобы у меня с кем-либо во всей последующей жизни был такой физический контакт, как с Сашей Ахатовым. Ранние детские дружбы, они вообще бывают очень телесны. Такое постоянное ласковое перетекание друг в друга, не связанное ни с желанием, ни с его разрешением, а вот просто так: быть вместе и даже не осознавать.

Наш дом окружали приговоренные к смерти двух-трехэтажные деревянные бараки. Большинство из них было уже покинуто жителями. Наверное, это время услужливо подсовывают дырявой памяти расхожие кинокартинки вместо настоящих воспоминаний, но я представляю себе какой-то сталкеровский ландшафт. Пустые комнаты оставленной квартиры. Полуотклеившиеся обои. Вываливающиеся наружу тряпичные внутренности сломанного комода. Вдруг Саша хватает меня за плечо, чьи-то отчетливые шаги за стеной. Несколько секунд мы, замерев, смотрим друг на друга остановившимися от ужаса глазами, а потом срываемся с места и несемся к распахнутому окну. Костры из строительного мусора. Свинцовые болванки, которые мы плавили в пустых консервных банках, а потом выливали расплавленный металл в специально продавленную ямку в земле. Свинец застывал, повторяя форму львиной головы или фашистского креста.

Если отойти подальше от дома, можно был упереться в высокую, в два человеческих роста, кирпичную стену. Такую длинную, что невозможно обойти, и такую гладкую, что никак не перелезешь. Мы запрыгиваем на нее со стоящего достаточно близко одинокого дерева, рискуя поломать себе ноги, сигаем вниз и оказываемся в великолепном осеннем парке. Мы долго бродим по чисто выметенными дорожкам. Парк пуст — никого кроме нас. В его центре стоит старинная усадьба невероятной красоты, но мы не смеем подходить к ней слишком близко. Между тем, начинает темнеть, и мы снова залезаем на дерево, чтобы преодолеть стену и выбраться наружу. Мы называем это зачарованное место землей БЛАСа (по нашим инициалам) и обещаем друг-другу вернуться сюда для продолжения наших исследований. Вечером я не выдерживаю и рассказываю маме о нашем открытии, а она ужасно сердится и говорит, чтобы я никогда даже близко не смел подходить к инфекционной больнице. А потом я не сплю несколько ночей подряд, выискивая в себе симптомы страшного заражения.

Кажется, в третьем классе мы с Сашей начали писать стихи. Это были длинные поэтические периоды эпического характера, все как один посвященные нашей школьной сторожихе Бабе Симе. Баба Сима жила при школьной раздевалке. Она носила синий халат, подпоясанный веревкой. На веревке висела тяжелая связка ключей. Изъеденное глубокими морщинами лицо Бабы Симы напоминало поздние портреты Уистена Одена. Она любила прятаться в глубине раздевалки за вешалками с верхней одеждой и оттуда совершать неожиданные и стремительные набеги на зазевавшихся учащихся. Во время атаки она испускала воинственные крики, размахивала ручкой от швабры, как копьем, и иногда срывала с пояса ключи и метала их нам в головы. И как же было захватывающе страшно бегать и орать перед самыми дверями раздевалки, нарочно вызывая на себя нападение хтонического чудовища. Опыт ниших столкновений с почти-потусторонним требовал какого-то адекватного выражения. Мы вдруг обнаружили, что способны сочинять в рифму. Я придумывал первую строку — Саша вторую. Потом мы менялись. Кажется, наша первая поэма называлась «Баба Сима на Суде Осириса». Мы оба тогда увлекались древним Египтом.

А потом Саша один написал стихотворение для меня лично. Я болел и целую неделю не ходил в школу. Он позвонил в дверь моей квартиры, оставил на пороге записочку и убежал. Я до сих пор помню ее наизусть. Каждое слово. Вот она:

Не клеится дело без Бори
Постигло большое нас горе
Поэмы совсем мы не пишем
От Симы тикаем на крышу

Приходи поскорее ты к нам
Приберешь ты ту Симу к рукам
Приходи поскорей и с тобой
Мы устроим тогда конный бой

Конный бой выглядел таким образом: я забирался на спину Раджабова, а Саша залезал на Хлипатурина. Раджабов и Хлипатурин, наши кони, были довольно здоровыми амбалами. Мы просовывали ноги им под мышки, и они очень крепко их зажимали. Так крепко, что у нас на ногах долго не проходили большие синяки. Потом кони с топотом сближались. Конечной целью было выбить противника из седла. Очень многое зависело от маневренности коня, цепкости всадника, согласованности их действий. Эта была единственная из известных нам игр, где наша с ним крошечность давала нам неоспоримые преимущества. Скинуть нас было практически невозможно. А когда мы сходились друг с другом, наши поединки растягивались на несколько переменок, иногда на несколько дней, и почти всегда заканчивались вничью. Мы были лучшими наездниками класса. В конном бою нам не было равных. Наши кони пыхтели и топтались под нами, мы слегка стукали их пятками, подгоняя и подавая разные сигналы, совершали стремительные маневры, пытаясь заскочить друг-другу за спину, рвали друг у друга с корнями пуговицы, отдирали воротнички, а вокруг толпились одноклассники и смотрели на нашу битву снизу вверх.

В четвертом классе что-то между нами стало расстраиваться. Мы продолжали быть самыми маленькими в классе. И мы оставались одного роста. Мы по-прежнему приветствовали друг-друга громким тявканьем, но перестали тереться носами. Куда-то делась неразлучность. Мы все больше времени проводили с другими друзьями. Отчего-то я начал ловить себя на том, что в присутствии Саши испытываю какое-то непонятное мне самому смущение, переходящее в раздражение. Особенно меня раздражали эти хитрые бегающие глазки. И дурацкий принюхивающийся носик. Хотелось по нему больно щелкнуть или еще как-то.

А потом, в один день, у нас с ним все разрешилось. Было что-то вроде перерыва. Уроки кончились, а продленка еще не начиналась. Мы с Феоктистовым залезли на заднюю парту, он таинственным шёпотом сказал: «Смотри: то что я обещал показать...» и достал из портфеля марочный кляссер. У Феоктистова была лучшая в классе коллекция. В кляссере было всего шесть больших марок, пестрых и как будто отлакированных. Сверху на каждой было написано: “REPUBLIQUE DE HAUTE VAULTA”. «Видишь», сказал Феоктистов. «А ты не верил» Я и видел и не верил: на одной из марок были изображены три голые тетки. Они держали друг - друга за руки, образуя что-то вроде хоровода. Одна из теток стояла спиной. У ней были очень большие ноги, все в каких-то складках. А попа была наоборот не очень большая и как бы являлась продолжением этих складок. К тому же попа была кривоватая, немножко вся съезжающая вниз и вправо. И было в ней что-то очень веселое, как будто попа подмигивала. А две другие тетки с такими же большими ногами стояли боком, выставив вперед толстые животики с глубокими пупками и показывая сиськи с бледными едва различимыми сосками. Не крупные, но довольно увесистые сиськи чуть свешивались набок.
.
Я был настолько поражен, что даже на секунду забыл про Феоктистова, который весь раздувался от гордости. В этот момент к нам подошел Ахатов. Он заглянул в кляссер и восхищенно присвистнул: «Чо, на жопы зырите? Ну-ка пусти...» И попытался пристроиться третьим за парту, пихая меня боком к середине скамейки. Мне вдруг почему-то стало ужасно противно. «Отзынь!»
сказал я и довольно сильно его толкнул. Он не удержался, свалился со скамейки и больно стукнулся головой о соседнюю парту. Феоктистов покатился от хохота. Мне было не смешно, но я тоже засмеялся. Саша потер затылок и посмотрел на меня. Его лицо покраснело и как-то сжалось, а глазки превратились в маленькие щелочки, и он отчетливо сказал: «Еврейская морда!»

До меня не сразу дошло. Дело даже не в том, что меня никогда никто так не называл. Дело в том, что меня мама учила Бог знает с какого возраста, что меня обязательно так когда-нибудь назовут, и что надо бить сразу в нос, потому что она мама всегда так делала. Она меня зря, наверное, этому учила, потому что она воспитала во мне ужасный страх, что вот так назовут. А на самом -то деле и назвали за всю жизнь всего-то один раз. Вот этот. Но как-то с такой стороны, с которой я совсем не ожидал. И у меня по всему телу стало разливаться ощущение липкой катастрофы. Но я не до конца ему поверил, и поэтому повернулся к Феоктистову и спросил: «Димыч, что он сказал?» А Феоктистов сидел и глупо улыбался. И я стал вылезать из-за парты и говорить: «А ну ка повтори!» А Саша тоже стал подниматься с пола, и мы оказались с ним лицом к лицу, и он повторил, кривя губами: «Еврейская морда!» И тогда я попытался ударить его в нос, но конечно не попал, только чуть задел ухо, а он отскочил и хотел ударить меня ногой, но я поймал его ногу двумя руками и потащил, чтобы он упал, но он успел схватиться мне за плечи и потянул вниз, и мне пришлось отпустить ногу, чтобы самому не упасть, и я тоже схватил его за плечи, и это было немножко похоже на конный бой, но тут нас растащили.

Пока я возвращался домой, я давал себе разные обещания, что никому ничего не скажу. Почему-то мне ужасно не хотелось, чтобы мама узнала. У меня было такое ощущение, что в глубине души она должна обрадоваться. Дверь мне открыла бабушка, и я сразу заревел. Я ревел и ревел до самого вечера. Мне в конце-концов это даже понравилось. Как-то это само шло. Очень свободно. Наверное, я столько не проревел за всю свою жизнь, сколько в тот день. Меня все ужасно жалели. Правда, мама мне очень строго сказала, чтобы я ни за что не смел с ним мириться. И хотя я и не думал, мне было почему-то неприятно.

Мы с Ахатовым перестали разговаривать и делали вид, что не замечаем друг друга. Ни я, ни он, ни разу не попытались сделать ни одного шага к примирению. Как ни странно, меня это, скорее, устраивало. Его, кажется, тоже. Примерно через год одноклассники сговорились нас помирить. На большой перемене они разбились на две группы, одна окружила меня, другая его. Потом они взяли нас под локотки и стали пихать друг к другу навстречу. Мы оба упирались ногами и по-дурацки хихикала. В конце-концов мы оказались так близко, что могли, как раньше, потереться носами и сделать как хомячки. Мы носами тереться не стали, и нас быстро отпустили. Впрочем, заставили пожать друг другу руки. Мы пожали и разошлись. Мне все это было даже чем-то приятно. И не то что мы с Сашей как бы помирились, это мне было все равно, а вот то, что столько народу вникает в мои личные отношения и пытается для меня что-то сделать. Впрочем, разговаривать мы с ним так и не начали.

Мы вместе доучились до десятого класса. Окончили школу. Мы выросли, но так и остались одного роста. Мы так ни разу друг с другом и не поздоровались. Я поступил в институт, ушел из дома и десять лет там не жил. Потом, в результате сложного обмена, я переехал в родительскую квартиру уже с собственной семьей. Через несколько дней после переезда я столкнулся с ним в лифте. Он держал на поводке маленькую рыжую таксу. Мы посмотрели друг на друга и опустили глаза. Такса ласково тяфкнула, поднялась на задние лапы и лизнула мне колено. Я почесал ее за ухом и подумал: «Господи, какая глупость!» Лифт остановился на пятом этаже, и я вышел.

Я часто встречал его, пока жил в этом доме. Невысокий лысеющий дядька со строгим лицом в очках с металлической оправой. Через два года я уехал из этого дома и из этого города навсегда.
Subscribe

  • Abuse of Weakness

    На постели застеленной белым бельем лежит худая женщина средних лет. Она лежит на спине. Ее глаза закрыты, руки выпростаны поверх одеяла. Не открывая…

  • Служанки

    Я кажется ни на один спектакль не видел столько ужасных рецензий. ”The mess” (бардак) это еще самое доброе, что про него писали. Я был напуган. Я…

  • Linklater 'Boyhood'

    Странно, что раньше ничего подобного не делали. То есть в документальном кино делали, а в художественном не припомню. Фильм снимался 12 лет. В начале…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments